Армейскую службу я проходил в Алтайском крае (Россия. — Прим. гред.), — начинает рассказ Александр. — И мне она была не в тягость, даже нравилась. Но именно тогда произошел случай, который мог поставить крест на всем моем будущем. Страшные слова скажу: я хотел убить человека. Бог уберег от этого шага! Поверьте, вывести меня из себя почти невозможно, я человек очень спокойный. Но тому парню удалось. И не физически он меня оскорблял, а морально. Чем-то я ему остро не нравился. А может, завидовал. В результате добился того, что и я его люто возненавидел. Забегая вперед, скажу: он остался жив здоров. Но месть свою я совершил. Не мог, как оскорбленный мужчина, оставить все без последствий.

 

«Мы были как Ромео и Джульетта»

Начну с того, что на первом году службы я женился. Это была моя первая и не последняя попытка найти свою половинку. Забегая вперед, скажу, что успех в этом деле меня ждал только в 35 лет, когда я встретил свою нынешнюю жену, Алену. А ту девушку, что тронула мое сердце на Алтае, звали Люба. Обстоятельства знакомства были следующие. Зав армейским клубом, сержант (отличный был такой дядька с усами), меня научил: «Саш, а ты концерт к Новому году организуй». Ну увидел мои многочисленные таланты и решил помочь москвичу завоевать авторитет, ведь не секрет, что столичных в армии не любят. Для участия в концерте пригласили девчонок из соседней деревни. Мы играли — они песни пели. Среди них была и моя Люба. Волосы такой черноты — аж синие, глаза раскосые зеленые… Видимо, там такие «алтайские степи» в крови разгулялись! Короче, красавица. Мне 20, ей — 18. Только школу окончила. По чистоте чувств мы были как Ромео и Джульетта, хотя и чуток постарше этих героев. Мы друг у друга были первые. Это правда, хотя я не раз описывал вольную, фривольную жизнь, которую вел до армии. Жизнь такая действительно имела место, но я как-то умудрился остаться девственником. А тут — Люба… Расписались в сельсовете. И стал я бегать к жене в самоволку. Естественно! За это меня ловили и сажали на губу. Больше 170 дней отсидки имел! С губы, то есть гауптвахты, нас, проштрафившихся, водили на работу за территорию, чаще на железную дорогу. Сопровождал солдат комвзвода с карабином. Так вот, мой обидчик и был одним из комвзводовцев. Мы его Шмонок прозвали — потому что мелкий, плюгавенький и шмонать любил — в солдатских вещах рыться. В армию он попал после школы и сразу власть получил. Представьте: идет нас на «железку» человек десять, курим — передаем сигаретку по кругу. Он все видит. Доходит сигаретка до меня, Шмонок тут же: «Буйноу (так он произносил мою фамилию — с «у» на конце), за курение — трое суток дэбэ». То есть добавить трое суток отсидки. Ребята начинают возмущаться: «Зачем борзеть-то?» — а без толку. Притом что Шмонок — такой же солдат, вот только власть над нами имеет. Скрипи не скрипи зубами — выйдет по его. И вот, стоило ему заступить на дежурство, начинались мои мучения. Он привязывался к любой ерунде: головной убор не так надет, пуговица на гимнастерке расстегнута — и добавлял дней.

А если чистили туалеты (извините уж за такую подробность), мне никогда не доставалось поднимать ведра, я всегда стоял внизу и эти ведра нагружал. Зимой еще хорошо — можно просто откалывать замерзшие куски. Алетом? Представляете?..

 

«Я на секунду подумал: «а вдруг заряжен?»

В общем, довел меня парень до страшных мыслей. А потом я придумал другую штуку. Сейчас вспоминаю все покадрово — как какой-нибудь ковбойский фильм. Мне оставалось всего ничего до дембеля. Я уже и гимнастерку свою новую хэбэшную отутюжил, и пилотку. Сердце 1 пело: скоро с молодой женой — домой, в Москву! Но задуманное надо было довести до конца. Выяснил я, когда Шмонок поведет ребят с губы на работу. Подошел туда. Угощаю ребят сигаретками. Шмонок с карабином стоит. А я знаю, что карабин не заряжен. Давно знаю: им патроны не положены. С заряженным оружием только осужденных водят. Дальше идет непереводимая игра слов — в адрес Шмонка. Столько красивой матерщины не извергал мой рот за все два года службы. А все курят и ржут. Он бледнеет, краснеет, срывает карабин с плеча и дергает затвор. Я только на секунду подумал: «Вдруг заряжен?» Нет, все нормально. Тогда продолжаю: «Да кто не знает, что ваши карабины не заряжены! Зато я подготовился». Достаю патрон — будто бы боевой — и заряжаю карабин. Шмонок стоял уже как ватный, забрать у него оружие труда не составило. Тут, конечно, ребята притихли. А я продолжаю ломать комедию — выдаю им историю. Говорю, мол, этот вот человек гнобил меня всю службу и едва не довел до самоубийства. И я считаю, что такое г… не должно жить на белом свете, поэтому сейчас совершу возмездие… Потом снова поворачиваю голову к Шмонку (карабин все время держу направленным на него): «Может, хочешь что-то сказать напоследок? Привет передать? Сухарик пожевать? Давай, полминутки у тебя есть». Я думал: «Он побежит, а я так — бабах! Типа в спину». Патрон, разумеется, холостой был… Но Шмонок в шоке был — просто стоял и молчал. Белый как мел. Я вот только сейчас подумал, что моя история похожа на пушкинский «Выстрел». Помните, там герой (его, кажется, Сильвио звали) тоже хотел отомстить, но в результате удовлетворился ужасом в глазах обидчика. Не помню дословно, но, кажется, он там так прямо и говорит: «Мне достаточно было увидеть смятение в ваших глазах!» Эта армейская история не такая возвышенная, как у Пушкина, но мне тоже оказалось достаточно смятения. Я просто бросил карабин на землю — к ногам Шмонка. Все заржали — поняли, что оружие неопасно. Шутка закончилась. Шмонок насчет случившегося ни звука не издал. Понятно, ведь он остался дослуживать с теми, кто был свидетелем его позора. А я через три дня в своей отутюженной хэбэшке, в новых сапогах гармошкой, в пилоточке (форма мне, кстати, шла) и с красавицей женой Любой отправился на дембель. Вот только семейная жизнь долгой не получилась…»